Император Александр II и его возлюбленная Катя Долгорукова оставили подробную летопись своих отношений, ежедневно фиксируя в письмах друг другу мельчайшие детали встреч, прощаний и разговоров. Мы постараемся посмотреть на их отношения не как на уникальный эпизод великосветской хроники, когда царствующий император, овдовев, женился на подданной, а как на историю двух людей, которые по стилю вполне могли бы быть нашими современниками. Попробуем понять, как эти два человека, будучи заложниками обстоятельств и своего положения в обществе, ухитрялись оставаться обычными влюблёнными: мужчиной и женщиной своего времени. Создадим интимный — и в каком-то смысле двусторонний — портрет людей, зажатых между долгом и истинными чувствами.

Ученица Филонова. Любовь Хармса. Портретист и иллюстратор. Режиссёр домашних хеппенингов. Автор скандальных воспоминаний. Модель фотосъёмок-римейков. Хозяйка артистического сборища. Алиса Ивановна Порет — великая, скромная, непревзойдённая.
Портрет человека, его общества, той эпохи.

Эту скромную женщину невысокого роста, дочь крупного государственного чиновника,  Бенуа назвал «барышней в пенсне». Она имела слабое здоровье, но твёрдый характер. Она не совершила в искусстве прорывов и переворотов. Но смогла взглянуть на родной город так, как до неё на него никто не смотрел. В своих лаконичных гравюрах на дереве – возрожденных ею из небытия ксилографиях – создала столь емкий и выразительный образ Петербурга, что кто бы после неё ни обращался к его изображению, не мог игнорировать этот «остоумовский взгляд». 

В своем любимом городе она пережила время радости: учебу, работу, замужество. И время тяжелейшей печали: вдовство, войну, блокаду. В послевоенном Ленинграде была одной из немногих тонких нитей, связывающих этот суровый и серый город с блестящим Петербургом её юности, временем легендарных поэтов, художников, артистов – навсегда канувшим в лету Серебряным веком.

Если уж искать в творческой среде человека, приложившего руку к созданию «петербургского мифа» и культурного кода города, то имя Анны Петровны Остроумовой-Лебедевой должно прозвучать непременно.

Многие предки искусствоведа Ольги Хорошиловой — родом из Санкт-Петербурга. Большинство ярко проявили себя в различных областях: искусстве, военном деле, медицине, моде, литературе. Они были знакомы и дружили с выдающимися деятелями русской культуры. Кузмин и Блок, Ахматова и Гумилёв, Ив Сен-Лоран и Шанель, Дягилев и Шостакович, Лиля Брик и Плисецкая — эти имена звучали в семье. Прозвучат они и на встрече. Рассказ о наиболее любопытных страницах семейной истории, которую Ольга бережёт и изучает, и о людях, которые в эту историю вплетены.

Две столицы всегда противопоставлялись и сопоставлялись — ну, а как ещё происходит понимание самого себя?  Петербург всегда был для Москвы значимым другим — и наоборот. Но не только.
Вглядываясь друг в друга, две столицы пытались понять свои отношения с остальной Россией.
Поговорим о том, как в разные времена соотносились между собой два идеальных типа — петербургский и московский, что их сформировало, как они пережили социальные потрясения ХХ века и что их ждёт дальше, в мире глобальной культуры.

Поговорим о языке. Можно ли вместо «поребрик», «парадное», «шаверма» говорить
«бордюр», «подъезд», «шаурма» и при этом быть своим в Петербурге? Выбор слов – это важно? Насколько важно? Что еще важно (если важно) в нашей речи? Произношение, интонация, что еще? Можно ли притвориться своим? Нужен ли нам для этого профессор Хиггинс или мы и сами справимся? Кто решает, что мы «говорим, как петербуржцы»? Кто «придумал» локальные отличия в языке? Или они на самом деле существуют? Они действительно локальные или, скорее, социальные?

Петербург, всегда смотревший на Европу, не просто копировал, а переосмысливал зарубежное искусство, чтобы создать свой собственный, уникальный Серебряный век. Кто были те люди, которые привозили европейское искусство в Петербург? Как петербуржцы принимали иностранное искусство и как оно влияло на них самих и их творчество, вкусы?

Петербуржец, которого Дмитрий Лихачёв назвал «последним русским интеллигентом».

Он написал самую нежную, тонкую, точную книгу о неповторимости Петербурга. Ему принадлежат самые удивительные и вдохновенные экскурсии по Петрограду-Ленинграду в 1920-е годы, когда, казалось, позволено было говорить только о революциях и восстаниях. Именно его вспомнили градозащитники в конце 1980-х, когда родилось мощное и яркое движение, спасшее город от неминуемого разрушения.

Но Николай Павлович Анциферов …не из Петербурга. Уроженец юга, сын директора ботанического сада, медиевист по образованию: как он стал главным автором для историков Петербурга и всех, кто сейчас всматривается в душу этого города? Что он считал неотъемлемыми чертами петербургского гения места, в чём видел его красоту, трагизм его судьбы?
Посмотрим как становятся петербуржцами, которых помнят веками.

Представители того странного слоя незаметной интеллигенции первой половины XX века, которая пыталась найти своё место в послереволюционной стране, лавируя в мире стремительно меняющейся конъюнктуры. Судьбы, каждая из которых достойна отдельного романа. Энтузиаст-краевед, основавший Общество по изучению Лесного и Музей северных окрестностей Ленинграда. Авантюрист в духе героев Ильфа и Петрова, мифологический трикстер, обещавший решить все проблемы. Выпускница первого в России этнографического отделения, созданного в ЛГУ, не имевшая возможностей проводить полевые экспедиции.

Сергей Безбах, Николай Греков и Мария Торэн. Поговорим о типичных петербургских людях, чьи имена неизвестны нам, обывателям. О том, что их связывало, как складывались их извилистые биографии, как они искали себя в мире неопределённостей, переоценки ценностей и крушения надежд.

Драматург. Актёр, писатель, режиссёр. Художник и писатель. Каждый из них в своём творчестве нес дух этого города: первый - его рефлексию и лирику, второй — гротесковую «умышленность», третий — художественный регламент, монохромную фактуру и визуальную память «рисовального человека» на детали городской жизни и её типов.

Александр Володин, Сергей Юрский. Эдуард Кочергин: три великих театральных человека, отразивших дух Ленинграда-Петербурга. Все трое делали театр, воплощая петербургское сознание. Почему Юрский всё-таки не московский актер, а ленинградский? Почему Володин — ленинградский, а не московский? Как детдомовец и уголовник мог стать истинно петербургским типом? Об этом и поговорим.

Место максимального сосредоточения антикварных магазинов в нашем городе — до сих пор район Гангутской. Ветошный рынок Соляного, музей Штиглица, залы первых промышленных выставок: район продолжает жить инерцией процесса перехода вещей от одних людей к другим.

Но кто эти незаметные петербургские люди, находящие, подбирающие, реставрирующие старые игрушки, утварь, одежду? Почему они считают, что эти вещи наполняют и дополняют собой их жизни? 

Вспомним реальные человеческие истории, опишем характеры, нарисуем образы — в том числе через истинно петербургские предметы и коллекции.

Что значит «быть своим» в многонациональном Петербурге? Приспособится и перенять или дать что-то взамен? Раствориться, чуть-чуть изменив химический характер городского раствора, или лежать экзотическим камушком на дне общественной реторты? 
Посмотрим как иудейские диаспоры, сохраняя свою идентичность, со временем становились частью петербургского кода, как повлияли на «содержание»и на портрет петербургского человека. Увидим, что и кто конкретно вложил и вкладывает в городскую культуру, бизнес, науку и откуда черпает вдохновение.

Фотография появляется всего без малого 200 лет назад; для городского жителя к середине ХХ века она становится привычным средством репрезентации реальности и сохранения памяти, а во второй половине века превращается во всеобщую повседневную практику.

Как каждодневные фотографические привычки формируют нашу культуру, индивидуальную и коллективную память и, конечно, нас самих? И как проявляется в повседневной фотографии и её практиках пространство города и образ человека, в нём живущего?

Поговорим о феномене частной фотографии. Попробуем встать в исследовательскую позицию по отношению к нашему привычному фотографическому поведению. Поищем «петербургскость» в повседневных снимках из личных архивов.